Павел Черкашин. «Охотничьи тропы»
Цикл рассказов Павла Черкашина даёт своему читателю возможность ещё раз пройти охотничьими тропами. Ну, и что тут, казалось бы, нового, а тем более удивительного? Как ещё можно рассказать об охоте после пушкинского «Графа Нулина» или «Охотничьих рассказов» И. С. Тургенева, после лирики Н. А. Некрасова и А. Н. Толстого, после «Записок ружейного охотника Оренбургской губернии» С. Т. Аксакова… Если только вспоминать писателей и поэтов, которые знакомы автору этих строк, как любители и знатоки охоты, нашедшие для неё вдохновенное слово, то мы не скоро дойдём до главного предмета сегодняшних размышлений.
Если кто-то рассчитывает найти в рассказах Павла Черкашина истории об охотничьих трофеях или охотничьи байки, образ которых всем хорошо известен с детства хотя бы по картине Василия Перова «Охотники на привале», то такие надежды не оправдаются.
Самое начало знакомства с «Охотничьими тропами» создаёт впечатление, что речь-то и не об охоте вроде бы. Автор неторопливо рассказывает о том, какой предстала перед ним громовская избушка в одноимённом рассказе, передаёт её историю со слов хозяина Ильи Силыча. Последний не преминул при этом погоревать над тем, что многие люди выпали из своего гнезда, оторвались от корней, от родной земли. Но за этим внешним постоянно проступает внутреннее, содержательно большое. Избушка предстает перед автором не просто крепкой и освещённой солнцем, а весело глядящей «из-под резных ресниц-наличников». Всего лишь одна маленькая деталь делает громовскую избушку живой, реагирующей на окружающее пространство («на блестящую гладь реки»), на человека. Такое «оживление» возвращает читателя, напоминает ему, что в культурном сознании русского человека изба – это космос, это своеобразный центр его крестьянского мира. И тогда те самые рассуждения о потерянных корнях и оставшихся после этого ранах, о выпадении из гнезда начинают восприниматься как потеря связи с тем, что можно назвать космосом, в котором жил человек, в котором формировалось культурное сознание и его собственное, и его народа.
Герой, хозяин избушки и сам автор принадлежат к тем, кто понимает необходимость беречь своё гнездо, свои корни, чтобы не потерять связь с этим космосом. Другого места у души современного человека для отдохновения просто нет, а «душе человеческой нынче как никогда, – уверен автор, – отдых нужен».
А рассказ «Поединок», словно бы развивая мысль о душе человека, представляет одну из возможных причин усталости этой души. Поединок охотника с рысью закончился его победой, хотя он считает, что рысь победила, «мёртвая живого на колени поставила. На колени перед моей совестью».
Автор истории о поединке с рысью столкнулся с чем-то для него неожиданным, непознанным, столкнулся с тем, что в начале рассказа определено им как «душа одного зверя». Мы ещё ничего не знаем о сущности того, что произойдёт в дальнейшем, но душа зверя уже есть, уже есть то, что снова можно определить как некий космос, но на этот раз, в отличие от избы, непознанный и даже враждебный. И действия человека убивают этот космос. После поединка душа автора-охотника нуждается в отдыхе, ибо «душа зверя» ему «всю душу наизнанку вывернула». Примечательно, что, если в начале рассказа автор горько размышляет о «душе зверя», то в финале не менее горько говорит о своей душе.
В рассказах Павла Черкашина всегда есть свой тонкий и глубокий психологизм. К примеру, в рассказе о котором идёт речь, психологически достоверно и выразительно переданы ощущения и мысли человека, смотрящего в глаза умирающего зверя, в которого он только что выпустил два смертельных заряда. Эта сцена не просто узнаваема, достоверна, она заставляет задуматься над тем, как вести себя человеку в этом мире, в столкновении с неизведанным для него космосом так, чтобы не оказаться в положении автора повествования. Принципиально важно, что уже первое предложение рассказа отмечает, что космос-то этот был не просто доброжелателен, а милостив к человеку: «Нынешняя северная осень была необычайно милостива к людям».
Космос того пространства, которое автор определяет как «охотничьи тропы», необычайно многообразен и многолик, он может не только быть милостивым к человеку или посылать ему «добрые токи», он может вызывать тревожный страх и даже панику, демонстрировать человеку его бессилие, может просто забавляться над человеком. И тогда самая незамысловатая история о том, как в вечерних сумерках охотник заблудился в хорошо известном ему таёжном уголке (рассказ «Забавный случай») приобретает черты сказочности, а то и чертовщинки. Герой почти серьёзно начинает думать над тем, что не сам ли «нечистый… кружит». Хотя у автора хватает чувства юмора, чтобы поведать обо всем этом с доброй улыбкой.
Однако мысль о таинственном космосе северной природы, в который бездумно и самоуверенно вторгается человек, неизменно не даёт автору рассказов покоя. То, что в рассказе «Забавный случай» можно принимать за шутки нечистого, а можно видеть в этом результат собственной рассеянности, в рассказе «Ведьмино болото» выступает уже в качестве реальности. На возможные заявления о том, что история со встречей с лесной девой на болоте это – «выдумки, сказки» автор готов «побожиться», что всё это он «своими глазами видел». И дело даже не в том, была ли на самом деле эта страшная лесная дева или всё это привиделось герою под воздействием болотных испарений. Главное – в другом. Природа у Павла Черкашина снова выступает как живой организм. Представлен этот живой организм болотом, словно бы чувствующем и мыслящем, способным злиться, выдающим своё «затаённое алчущее дыхание», издающим «приглушённые, навевающие ужас звуки»…
Страшная история рассказана совсем не для того, чтобы лишний раз пощекотать нервы читателя историями о нечистой силе (любителей таких занятий в том, что они считают литературой, развелось бесчисленное множество). Напротив, история нужна для того, чтобы вновь вернуться к мысли о таинственном космосе, в котором живёт человек, о том, что природа – это великая тайна, которую необходимо вдумчиво и бережно изучать. Прочувствованные описания таёжной природы, в которых у Павла Черкашина всегда присутствует что-то своё, личное, индивидуальное, неизменно оборачиваются мыслью о том, что это – только внешняя оболочка. Красоты природы в его рассказах всегда скрывают что-то таинственное, а то и опасное для человека, если подходить к природе, не зная её законов, нрава, если выстраивать отношения с природой неправильно, неумело. В таком случае внешняя красота природы может обернуться губительным бульканьем, «лапами нечистого», «затаённым алчущим дыханием» и даже бездной.
Кстати, писатель умеет увидеть тайну не только в природе, которая является для него, пусть и подчас опасным, но вторым домом. Любое явление окружающего пространства может раскрываться у него как тайна, как настоящий развёрнутый сюжет, скрытый от обычного человеческого взгляда, жизни. К примеру, в рассказе «Ведьмино болото» предощущение, ожидание этой тайны возникает уже в замкнутом пространстве собственной избушки, когда герой ещё только собрался идти утром собирать «целебную ягоду». Исходит это предощущение от обыкновенной, гудящей и потрескивающей полешками печки: «Было похоже, словно за чугунной дверцей идёт самый настоящий бой: вот стреляют из винтовки, вот отчётливо трахнула пушка, и, визгливо жужжа, пронёсся раскалённый снаряд, что-то зашуршало, обрушилось от его падения, и снова треск, свист, гудение – и всё это озаряется языками пламени, бросающими блики сквозь резные отверстия дверцы на тёмные стены».
Если тайны того космоса, который мы называем природой, в таких рассказах, как «Поединок», «Забавный случай», «Ведьмино болото», ещё можно объяснить рациональным путём, то в рассказе «Дом на мертволесье» тайна эта сгущена до предела. Происходящее с героем, попавшим в «одноглазый дом», да ещё и после того, как «синюшно-чёрная туча» в одно мгновение «заглотнула» солнце выходит за рамки реальности, словно бы сам космос в виде нечистой силы вторгся в реальное течение жизни человека.
Вроде простые, незамысловатые истории (даже когда человеческий рассудок, по словам автора, доходит до каких-то пределов ужасного) случаются с героем. Таких историй бытует много и в народном художественном сознании, и в художественной литературе. Однако Павлу Черкашину удаётся рассказать все эти сюжеты по-своему. И дело не только в том, как мастерски построен сюжет, увлекательный и увлекающий, но и в том, что любое обращение к окружающему миру (а он неизменно предстает таёжным пространством) демонстрирует глубокое душевное знание этого мира. Однако реакцией на проявление окружающего мира, на его отношение к человеку может быть и удивление, доходящее порой до оторопи и испуга. Такая реакция вызывается тем, что мы слишком мало знаем о том космосе, который именуем природой, мы слишком далеки ещё от тех тайн, которые он в себе скрывает. Рассказы же Павла Черкашина позволяют (пусть в самой малой степени!) почувствовать, приблизиться к этому миру, приблизиться благодаря размеренному, чёткому ритму его речи, выразительному и впечатляюще образному повествованию. Вот и получается, что водил своего читателя автор «охотничьими тропами», а попытался привести (и, безусловно, с успехом) к пониманию космоса, в котором мы живём.
Книги Павла Черкашина можно взять в отделе обслуживания, 1 этаж и в отделе краеведческой литературы и библиографии, 3 этаж
Читайте и будьте счастливы!
Всегда ваша — Государственная библиотека Югры
