Михаил Антохин. Октябрьская ночь (поэма)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

1

И прежде рушились миры,
и бились вдребезги короны...
Но никогда до сей поры
не упразднялись в мире троны.
А было так:
кровавый трон
сменял другой
жестокий боле,
и перед выстраданной волей —
вставал незыблемой закон
с орлом двуглавым ли,
со львом ли,
и ставил выше он всего:
подвергнуть выселке и ловле
неуважающих его.
Всё было так до этой ночи,
до этих залпов роковых...
И — раскололся мир, как площадь,
на две системы мировых.
Сознанье тёмного народа
омыла ясности река,
что завоёвана свобода
навечно и наверняка!
Что не подложно,
не формально,
а ощутимо — будто хлеб,—
вошла она материально
живою тканью в ткань судеб;
и что она,
свобода эта,
все судьбы разом подняла
до пониманья сути света
и свой закон всему дала.
И тем, что в кровь её вобрали,
что слились узами родства,
представились иные дали,
иные жизни торжества;
и видели они –
худые,
босые,
в рвани и в рубцах,
как в почве всходы молодые,
толпясь и раздвигая прах,—
выходят к солнцу,
навстречь буре,
и этой бурею пьяны —
идут к железной диктатуре,
бедой разбуженной страны;
и видели —
живые лица
свободно слившихся людей
спешат той ночи удивиться
и молча поклониться ей.

2

Но где же тот,
кто эти массы,
кто эти мускулы и гнев
объединил названьем;
КЛАССЫ
и закалил в святом огне?
Где он, сказавший,
— Жизнь — не бремя,
жизнь — вдохновенье и мечта! —
И, навалив на плечи время,
готовил поле он и семя,
и день настал — пришла страда!
Где он?
Кого в веках восславить?
Пред кем клониться и робеть?
А он — он не нуждался в славе,
нуждался в большем он —
в борьбе!
Нуждался в вере и поддержке,
в тебе нуждался и во мне,
и плакал, видя перебежки,
к той, супротивной стороне;
и — горевал,
когда бросали
мятущихся бородачей,
разваленных казачьей саблей:
был,
жил,
любил
и вдруг — ничей...
К жестокости —
был сам жесток он,
в борьбе идей —
был прям, как гвоздь!
Смотрели на него из окон
и восхищение, и злость.
Он не носил меча, нагана...
Неумолимое перо
взывало к жизни ураганы
и направляло их зело.
Он не носил меча, нагана...
И даже там, где не был он,—
людей вскипали Мичиганы –
смывая власти бастион.
Он не носил меча, нагана...
Он болью мучился одной:
как много пушек настрогано,
а поле пашется сохой...
И как ни бьёмся мы над словом:
в понятье прежнее — герой,
хоть трижды изогнись подковой –
его не вставишь;
он — иной.
Он жизнь иною мерой мерил,
он шёл к народному уму,
и потому, как к высшей вере,
ручьи людей текли к нему;
текли, в речах его услыша,
то, что стучало в их же лбах,
что век под их ютилось крышей,
что зрело под холстом рубах,
что поднимало их средь ночи,
что наливало кулаки,
что приводило или к порче,
иль к наложению руки.
И то,
что смутно представлялось
и непонятное совсем —
в живое дело облекалось
и становилось ясным всем...

Так кто же он?
Герой ли,
Бог ли?..
Кряхтя, угрюмый бородач:
— Не будь его,— сказал,— подохли б!
Николка — он не царь — палач. —
И в подтвержденье слова
духом
сорвал ушанку с головы
и там, где раковины уха,
чернели дыры лишь, увы!
И предложеньем, и примером,
как между прочим говоря,
приговорил он к высшей мере
его величество — царя.
Но где же он?
А он
незримо
в глазах,
в сознании,
в душе
присутствовал неколебимо
на каждом сразу рубеже!
А он всечасно,
в полной мере
в живом понятии — народ,
как в необъятной атмосфере
источник жизни — кислород.

...

Михаил Антохин